Неоплаченный долг рыцаря

Неоплаченный долг. Глава 22

Мраморный ангел потерял одно крыло, но белые пальцы все также твердо сжимали меч, красивое лицо было строгим и неподкупным. Здешнее кладбище было очень необычным для глухой лесной деревни. Слишком уж богатые надгробья, многие украшены грустными надписями или подобными этому грозному ангелу мраморными скульптурами. Лиза подумала, что возможно здесь находили последнее пристанище те, кого боялись хоронить открыто. Изгои, противники властей или вампиры и оборотни, которых объявили вне закона, лишив всех прав и имущества. Неизвестно, что думали об этом ее спутники, но обстановка здесь не располагала к длинным разговорам.

Внутри старого склепа было довольно просторно, каменная усыпальница занимала совсем немного места. Надгробье украшало вырезанное на камне рельефное изображение усопшего. Рыцарь с мечом в полном облачении выглядел почти настоящим, неизвестный мастер с удивительной точностью передал все детали одежды и вооружения. Прошло уже двести лет, но можно узнать, как выглядел доблестный воин, нашедший здесь последнее пристанище.

Клодия, грустно вздохнув, положила на каменную грудь рыцаря букетик полевых цветов, по примеру Лизы она облачилась в куртку и штаны, под одеждой позвякивала легкая кольчуга. В ножнах у пояса висел короткий меч. Яромир не раз учил ее обращению с оружием, но эти уроки и поединки носили шуточный характер и всегда заканчивались
в супружеской спальне.

Взглянув на свою жену, чьи непокорные кудри растрепались, а янтарные глаза горели от возбуждения, Яромир подумал, что сейчас она невыносимо прекрасна и похожа на древнюю воительницу. И в сотый раз отругал себя за то, что их занятия фехтованием были так поверхностны. Конечно, она не уступит ему в силе, а возможно и превзойдет, кроме того все вервольфы быстрые и ловкие от природы.

Но все же он был бы намного спокойнее, если бы знал, что она останется наверху, в относительной безопасности. Наверняка Рюдигер чувствует то же самое, да и Борислав верно сказал, что бабы должны заниматься детьми и домашним хозяйством, хотя бы на войне от них нужен отдых!

После того, как Рюдигер надавил на нужный камень, одна из стен склепа отодвинулась в сторону, открывая черный провал подземного хода. Из непроглядной тьмы подземелья пахнуло сыростью. Марек закрепил за вбитый в стену железный крюк веревку, и прочитав короткую молитву, они зажгли факелы и шагнули в неизвестность.

Узкий коридор вывел их на широкую дорогу, по которой можно было смело ехать на телеге. Твердая, словно каменная, тускло блестевшая в свете факелов, эта дорога круто спускалась вниз, уводя алданцев глубоко под землю. Стены и потолок странного тоннеля были также из странного материала, по твердости не уступавшего камню. По ним, словно виноградная лоза, плелись спутанные пучки толстых черных веревок, похожие на змей. В иных местах веревки были разорваны, из них выглядывали тонкие разноцветные жилы. В темноте казалось, что они шевелятся и, извиваясь, пытаются дотянутся до путешественников.

На стенах и потолке тоннеля скапливалась влага. То и дело на чью- нибудь голову падали тяжелые капли, противными холодными струйками стекая за шиворот. Чем дальше путники удалялись от поверхности, тем более гнетущее впечатление производило на них подземелье. Подступающая со всех сторон темнота, низкий потолок, каменные стены — все это напоминало алданцам тюрьму или ловушку.

Наконец Марек не вынес гнетущего тишины, он был самым молодым из команды, конечно в отсутсвие Ланы, и долго хранить унылое молчание ему было трудно. Правда, тему для разговора парень выбрал не самую удачную.
-В таких местах обычно живут цверги, они ужасно любят темные подземелья с запутанными коридорами, -авторитетно заявил младший сын кузнеца.
-Это что еще за твари такие?-раздраженно поинтересовался Яр, он не слишком хорошо разбирался в старинных преданиях и сказочных существах.
Рюдигер неуверенно предположил:
-Наверное, что-то вроде гномов, забавные карлики, стерегущие подземные сокровища.

-Ты прав, это действительно карлики, но забавного в них мало. А самоцветы и золото –это скорее приманка для любопытных дураков. Заманивают, заводят куда нибудь подальше, поглубже, а потом накинутся всей оравой и оставят только голые косточки!
Еще они мастера голоса подделывать, Будто ребенок плачет, или на помощь кто зовет, и не отличишь, только слова трудно разобрать!Кто нибудь вроде тебя, благородный и доверчивый, полезет в пещеру спасать заблудившегося малыша и поминай, как звали!

-Что-то я никогда таких историй не слышала, ты сам наверное все выдумал, -строго сказала Лиза, но голос ее звучал не слишком уверенно, она придвинулась поближе к мужу. Рюдигер обнял ее, стараясь успокоить. Его правая рука привычно сжала рукоятку клинка. В сыром и мрачном подземелье легко поверить в любые глупости. Клодия ловила малейшие посторонние звуки и непонятные запахи, напоминая настороженную, готовую к прыжку волчицу.

Яромир оглядел свое поникшее воинство и в сердцах плюнул на каменные плиты под ногами:
-Редкий же ты балбес, Марек!Борислав, и как ты его терпишь, я бы на твое месте давно бы двинул ему в ухо!
-С превеликим удовольствием!-старший брат поплевал на здоровенный кулак и замахнулся, но Марек ловко увернулся от удара и тут же налетел на мрачного Терна. Лесной охотник строго взглянул на парня и почти по слогам произнес:
-Это была плохая шутка, ясно?
-Да ладно, я понял, просто все такие серьезные, вот я и хотел развеселить вас немного. Откуда же мне было знать, что вы так легко испугаетесь!

Он хотел еще добавить пару слов про тупых дикарей, совершенно непонимающих шуток, но во время сдержался. Под ногами у него что-то хрустнуло. Посветив факелом, он понял, что наступил на старые пожелтевшие от времени кости, весь пол подземелья был просто усыпан ими. Временами пламя выхватывало из темноты человеческий череп, оскалившийся в жуткой усмешке.

Почти все останки были настолько древними, что легко рассыпались при малейшем прикосновении, но внимание алданцев привлекли два почти целых скелета. На них были обрывки почти современной одежды, рядом валялись проржавевшие мечи. Взглянув на сцепившихся в последней схватке мертвецов , Яромир легко догадался, что послужило причиной их смерти. Парни вдруг схватились за оружие и прикончили друг друга.

Неожиданно все остановились как вкопанные. За россыпью костей тоннель заканчивался стеной, в которой тускло поблескивала металлическая дверь.
-Не похоже, что тут нам рады!-съехидничала Клодия, но Яромир решительно шагнул вперед. Остальные последовали его примеру.

Как только они пересекли невидимую границу, каждый ощутил непонятную тревогу, постепенно нарастающий беспричинный ужас сковывал волю, словно укус ядовитой змеи, освобождая самые жуткие страхи и дикие фантазии каждого. Мареку показалось, что в темных углах притаились невысокие существа, чьи отвратительные плоские рожи с грубыми, будто размытыми чертами скорее напоминали морды зверей. Выхватив меч, он испуганно озирался вокруг. Борислав схватил его за руку, рискуя получить удар мечом в живот:
-Здесь что-то не так, остынь братишка!Просто вздохни глубже.

Рюдигер с ужасом заметил, что старые кости шевелятся, сползаются к друг другу, и вот уже из праха поднимаются те, кто искал в этом подземелье спасения от безжалостных лучей Черной звезды, а нашел только смерть. Они смыкаются вокруг него все теснее, в их глазахвечная тьма. Стоящая совсем рядом женщина поднимает голову, и он узнает страшную гостью, которая явилась ему в подвале инквизиции.
-Вот видишь, я все же вернулась за тобой!-обтянутый кожей череп скалится в жуткой улыбке, она заносит руку с ножом, явно целя ему в сердце. Но Рюдигер успевает перехватить ее в последнюю минуту.

Жуткий кошмар исчезает, он крепко держит за запястье возмущенную Лизхен, которая изо всех сил старается вырваться и даже пытается укусить его. Рюдигер с трудом заключает разбушевавшуюся жену в объятия, хотя она колотит и пинает его довольно больно. Хорошо хоть, что нож, которым она пыталась его прикончить, валяется где-то под ногами среди старых костей.
-Лизхен, очнись, это же я , здесь нет никаких монстров!Это просто наваждение, какое-то колдовство!

Окружившие Лизу грязные оборванцы с тупыми, носившими следы вырождения лицами, определенно собирались сначала позабавиться с женщиной, а потом ею же и пообедать. Однако она не хотела смириться с подобным будущим, и решила прикончить хотя бы одного из этих недоумков. Неожиданно тупые уроды с дубинами начали исчезать на глазах. Она очнулась, голова просто раскалывалась, ее тошнило, но голос мужа пока что удерживал ее в реальности.

Марек растерянно держал оба уцелевших факела. Клодия и старший оборотень связали Яра по рукам и ногам, он был похоже без сознания, хорошенько получив от Борислава по голове. Терн удивленно оглядывался по сторонам. Только что ему явились давно умершие предки, уговаривая его уйти в Места Доброй Охоты. Но парень, у которого на шее рядом с медным крестиком висело украшение из медвежьих зубов, а в голове была жуткая путаница из языческих суеверий и с большим трудом вбитых в него отцом Григорием основ христианства, спокойно объяснил настойчивым духам, что сейчас ему не до этого. Друзьям надо помочь. Предки обиделись и просто растворились в темноте подземелья.

Рюдигер почувствовал, как Лиза снова резко дернулась в его руках, попытавшись вырваться, в красивых глазах промелькнуло безумие. Он почти физически ощутил как на них снова накатываются странные волны тревоги и ужаса, источник которых скрывается за массивной железной дверью. Похоже таким образом обитатели подземелья отпугивали толпы незваных гостей, которые надеялись укрыться в подземном убежище от страшной
реальности темного и холодного мира.

Неизвестно, что вызывает такой сильный морок, колдовской амулет или какое-то подлое творение рук человеческих, но пока ясно только то, что « ночной народ» не особо поддается этому внушению. Как выразился Римар, они более крепко скроены, их не сведешь с ума парой оживших кошмарных картинок.

-Тихо, тихо моя хорошая. Что же с тобой делать, связать, как Яромира?
Рюдигер с тревогой всмотрелся в измученное лицо любимой, на котором дикая злость сменялась удивлением, а затем паническим страхом.
-Даже если свяжу, ты все равно будешь переживать это наваждение. Яромиру легче, лежит себе без сознания.
-Так можно и Лизавету маленько того, оглушить…-неуверенно предложил Борислав.
-Только попробуй!-неожиданно грозно рявкнул вампир, -я тебя самого так оглушу, что свое имя позабудешь!

-Вам бы только кулаками махать, -неожиданно подала голос Клодия, склонившаяся над лежавшим без сознания Яромиром. -Мог бы ударить и полегче, олух деревенский!-в ее глазах блеснули слезы, она нежно провела рукой по светлым с медным отливом густым волосам Яра.
Старший брат взлохматил пятерней непослушную гриву темных волос:
-Так ведь оно случайно вышло…Все было спокойно, а потом Яр палаш вытащил и ну им размахивать!Не тресни я ему по башке, он бы нас точно в капусту порубил!
Лиза отошла от наваждения и пыталась понять, что с ней происходит.
-Вы хотите сказать, что ничего не было. Но ведь я ясно видела этих жутких типов. Даже в Квартале Висельников не отыщещь такие гнусные рожи!А потом они словно растаяли в воздухе. -Лиза посмотрела на свою правую руку, которую Рюдигер нежно, но крепко держал за запястье. -Я пыталась убить тебя!-она подняла на него глаза, полные смятения и ужаса.

Все ощутили, как по подземелью снова прокатились странные колебания, вызывая тревогу и желание бежать без оглядки, подальше от страшного места.
-Что бы это не было, оно за дверью!Может меня и правда лучше связать, как Яромира!Я не хочу вам мешать!-молодая женщина была полна решимости, но Рюдигер покачал головой:
-Я думаю, что не стоит. Сейчас ты вполне нормальна, может на женщин это действует меньше?Просто будь все время рядом!
Лиза молча кивнула и вцепилась в его руку, примерно также, как маленький найденыш в жену Римара. Она искренне надеялась, что своей любовью и заботой, да просто своим присутствием Рюг удержит ее от безумных и опасных видений. Честно говоря, с его стороны это было верхом легкомыслия, но он не мог связать ее и оставить сходить с ума и уж конечно не мог оглушить по совету Борислава. Оставалось положиться на Бога и держаться вместе до конца, который возможно не так далек.

Терн, который не очень одобрял манеру своих друзей вести долгие разговоры, подошел к неприступной двери и осмотрел ее. Не найдя никакого подобия ручек или скоб, он попинал ее ногой и даже попробовал подковырнуть ножом. Неожиданно он почувствовал легкое, едва заметное дуновение, по подземелью гулял сквозняк. Повыше двери было круглое отверстие , закрытое потемневшей от времени решеткой. Неизвестный металл нисколько не проржавел за долгие годы.

-Марек, помоги мне немного!-лесной охотник легко взобрался парню на плечи, и теперь отверстие находилось прямо перед ним. После третьей попытки решетка была безжалостно выдрана. За ней открывался узкий тоннель, по которому все же мог при желании протиснуться взрослый человек. Дикарь смело нырнул в темноту, Марек подпрыгнул , ухватился за края отверстия и через минуту последовал за Терном. Рюдигер немного поколебавшись, подсадил Лизу, помогая ей взобраться наверх, затем подтянулся сам. Факел погас, и какое-то время они ползли друг за другом на четвереньках в полной темноте по узкому, словно кротовая нора, проходу. Затем возглавлявший эту процессию Терн уткнулся лбом в такую же решетку. Столкновение произошло с такой силой, что прутья отпечатались у него на лице. Не издав ни звука, парень двинулся назад , чем вызвал негодующий шепот Марека. Лиза и замыкающий движение Рюдигер благоразумно остановились. Согнувшись в три погибели, Терн упал на спину и ударил в препятствие двумя ногами. Решетка жалобно звякнула, приземлившись на каменный пол. С трудом различая друг друга в полной темноте, они спрыгнули вниз. Марек нащупал в кармане огниво и с третей попытки поджег факел.

По другую сторону двери коридор расширялся, становясь просторнее. В десяти шагах от двери, ровно посредине на небольшом столике стоял небольшой ларец, его металлическая поверхность тускло поблескивала, отражая свет факелов. От ларца змеями тянулись вниз толстые черные плети, уходя куда-то под толстые плиты пола.

Рюдигер снова почуствовал, как внутри ларца будто бы пульсирует огромное сердце. Только вместо горячей живой крови с каждым ударом оно выбрасывает в пространство волны страха, тревоги и ненависти, заставляя людей сходить с ума. Какая изощренная подлость! Рюдигер почувствовал, как гнев заполняет его душу, вытесняя разум и осторожность!Он решительно шагнул вперед , вынимая клинок из ножен. Лиза, испуганно вскрикнув, попыталась его удержать. Ей привиделся огромный паук, висевший в середине
ловчей сети, раскинувшейся во всю ширину коридора, и ее муж направлялся прямо к нему. Марек тоже не одобрял его порыва:
-Вдруг там охранное заклинание, и нас по стенкам размажет!С этими древними штуками в подземельях не стоит спешить, разные случаи бывали!

Но барон фон Шлотерштайн уже обрушил на непонятный ларец свой полуторный меч, который захватил с собой в этот поход, лишившись более легкого и удобного фальшиона. Источник тревог и страхов разломился пополам от сокрушительного удара и упал на каменный пол. Из него посыпались мелкие детальки неизвестного механизма. Терн, на лице которого ясно читались брезгливость и крайнее отвращение, старательно давил их сапогами, словно мелких, но опасных насекомых.

Освободившись от воздействия опасной древней вещицы, Лиза опустилась на колени и шумно разрыдалась. Рюдигер помог ей подняться и осторожно вытер слезы.
-Любимая, ну что ты, успокойся , все закончилось!Разве я позволю кому нибудь тебя обидеть?
Лиза последний раз судорожно всхлипнула и прижалась к нему покрепче.

Послышался какой-то шум, треск рвущейся ткани, и из отверстия на стене друг за другом появились Клодия в рваной куртку, Яромир и Борислав.
-Так значит из-за этой никчемной вещицы мы чуть не посносили друг другу головы?-старший из братьев присел на корточки и с недоверием рассматривал остатки хитроумного механизма. Подняв глаза на барона фон Шлотерштайна и его жену, которые кажется забыли, что находятся в полном опасностей подземелье, Борислав не удержался от ехидного замечания:
-Лизавета, он всего лишь разнес вдребезги небольшой заколдованный сундучок, а ты смотришь на него так, будто твой муж отрубил голову настоящему дракону!

Рюдигер покраснел, но Яр потрогал еще гудевшую после удара голову и усмехнулся:
-Ты его лучше не дразни!Если Рюг разозлится, то и дракону не поздоровится, не сомневайся!Ребята, простите, что набросился на вас с мечом, но я был уверен, что идет бой и меня окружили…Зато теперь понятно, о чем предупреждала старая колдунья!Дествительно, настоящий голос смерти!

Клодия поежилась, словно от холода:
-Они не хотели пускать других в свое убежище, подземные крысы!Не хотели делиться едой, теплом, придумали хитрый способ избавиться от ненужных гостей!Надеюсь, они тоже передохли здесь от голода или отравленной воды!
В пляшущем свете факелов она выглядела испуганной маленькой девочкой, и Яромир поспешил ее обнять и успокоить:
-Теперь этого уже не узнаешь, но Господь всегда воздает по заслугам!И мы все равно должны двигаться дальше.

Все молча согласились. За спиной осталась железная дверь, темный коридор уводил их все дальше в неизвестность. Вдруг бодро шагавший впереди Марек резко остановился и замысловато выругался. Путь им преграждала каменная стена. Правда, она была не монолитной, как стены тоннеля, а сложенной из грубо обтесанных каменных блоков, скрепленных строительным раствором. Внизу послышался какой-то шорох, Лиза опустила глаза вниз и взвизгнула. Прямо у нее под ногами прошмыгнула здоровенная крыса.
-Ого, раз есть крысы, значит за стеной есть люди. Они должны есть и пить, а значит там есть кладовые!

Яромир внимательно, камень за камнем осматривал стену:
-Кладка не такая уж крепкая, да и раствора пожалели. В крысиную нору мы не протиснемся, но пару камушков можем и отковырять!
Товарищи поняли его предельно ясно, и все, включая Лизу и Клодию, дружно заработали ножами. Вскоре первый камень зашатался и был аккуратно вынут из стены. За ним последовал второй. В образовавшуюся дыру потянуло сквозняком и вкусным запахом мясной похлебки. Яромир заглянул туда и увидел освещенный факелами просторный коридор. В нем было тихо и пусто. Алданцы друг за другом протиснулись в небольшое отверстие и выбрались наружу.
-Судя по запаху, в левой стороне кухня. Значит и кладовые где то рядом. А сокровищница наверное тоже где-то в той стороне.
Осторожно ступая след в след, вжимаясь в стену, они двинулись в левый конец коридора.

Неожиданно послышались чьи-то шаги, и из за поворота показался невысокий хрупкий человек. Он катил перед собой небольшую тележку, доверху нагруженную небольшими мешочками и насвистывал какую-то веселую песенку. Видимо погруженный в свои мысли, он совершенно не глядел по сторонам, и тележка проехала мимо алданцев, слегка отдавив Терну два пальца на ноге. Лесной охотник скорчил страшную физиономию, но не произнес ни звука. Между тем человечек остановил тележку у правой стены перед низенькой дверью и начал рыться в карманах своей длинной рясы, не переставая насвистывать. Наконец он достал связку ключей и сунул один из них в замочную скважину. Тяжелая дверь со скрипом отворилась, он втолкнул тележку в комнату, освещенную парой факелов на стенах и обернулся, чтобы закрыть дверь, да так и застыл с открытым ртом. Дверь уже была закрыта, а в комнате словно призраки, появились семь человек.

Матиас попал в услужение к господину епископу совсем недавно. Отец не смог расплатиться с долгами, и слуги Альбрехта забрали мальчишку в поместье. Здесь на него сваливали всю тяжелую работу. Он присматривал за лошадьми, чистил конюшни и кормил охотничьих собак. Каждый раз подходя к загону с этими свирепыми чудищами, он шептал про себя все молитвы, которые знал, а как только голодные зверюги с рычанием набрасывались на еду, он запирал загон и бежал оттуда так, что пятки сверкали.

Однако с приездом Верховного Инквизитора эта тяжелая, но все же привычная жизнь закончилась. Господин епископ привез с собой маленького лысого монаха с неприятным лицом. Шептались, что этот самый монах-чародей и чернокнижник, и должен бы отправиться прямиком на костер, но Верховный Инквизитор подарил ему жизнь с тем условием, что тот откроет тайну получения золота чуть ли не из воздуха.

Брат Иеремия, так звали чародея, потребовал себе помощника для тяжелой и грязной работы. И надо же такому случиться, что эти помощником оказался Матиас. Мальчишка поначалу чуть не умирал от страха, глядя как странный монах ловко режет острым ножиком наловленных им лягушек и ящериц. Но вскоре епископ вызвал чародея к себе и долго с ним беседовал. После этого Иеремия отложил изучение, а по мнению Матиаса, просто мучение, живых тварей на будущее, и занялся исключительно алхимией.

Опустевшая казна Инквизиции требовала пополнения, и здесь все средства были хороши. Теперь в обязанности подростка входили доставка необходимых компонентов из хранилища, предварительная подготовка и последующая уборка результатов очередного, не слишком удачного опыта алхимика.

Эта работа тоже была не из легких, к тому же от едкого запаха некоторых веществ слезились глаза и першило горло. Но Матиас был от природы любознателен, а слегка свихнувшийся на науке монах охотно отвечал на его бесконечные вопросы. Вскоре мальчишка знал уже довольно много о свойствах различных веществ и их практическом применении. Теперь он с нетерпением ожидал каждого опыта и даже считал, что судьба сделала ему подарок, отправив в услужение алхимику.

Сейчас он с недоумением разглядывал семь мрачных личностей, вооруженных до зубов. Среди них были две женщины, одетые по мужски, и уверенно сжимавшие в руках клинки. Стоявший ближе всех к двери верзила с длинными, словно у женщины, волосами, которые были заплетены в косы, запер дверь на внутренний засов и широко улыбнулся:
-Хочешь жить, не кричи!

Матиас посмотрел на острые белые клыки у него во рту и в самом деле захотел заорать, но голос куда-то исчез. Одна из женщин, чьи золотистые волосы выбивались из роскошной, в руку толщиной, косы, сердито заметила:
-Не надо пугать его, Терн, он же еще ребенок. Мы ничего тебе не сделаем, разве только свяжем.
Стоявший рядом с ней черноволосый парень добавил:
-И зададим пару вопросов, пожалуйста постарайся ответить на них поточнее!

Матиас увидел, что и этот красавчик был нелюдем, и согласно закивал. В своих мыслях он уже простился с жизнью. Стать заложником вампиров в поместье, принадлежавшем главе инквизиции – большей глупости было невозможно придумать!
-Во первых, кто ты такой, чем ты здесь занимаешься?-спросил еще один из незваных гостей. Крепкий светловолосый с внимательным взглядом дерзких зеленых глаз он был обычным человеком, и Матиас невольно подался поближе к нему.
-Я помощник здешнего алхимика, брата Иеремии. Таскаю ему необходимые порошки, воду, дрова, вывожу грязь после его странных занятий. Я здесь человек небольшой, уж не знаю, о чем бы я мог вам рассказать. -пожал плечами мальчишка.

Черноволосый вампир нахмурился:
-Что брат Иеремия тоже здесь?И чем же он занимается?Неужели в Готхейме еще есть кого потрошить?Как мне помнится, он любитель таких развлечений. И что, ты ему в этом помогаешь?
Матиас слегка обиделся:
-Да нет, он сейчас пытается найти способ получать золото, такой приказ дал ему господин епископ. А резать на куски живых тварей из любопытства я не могу, я же не вурдалак какой-нибудь. . -он взглянул на своего строгого собеседника и осекся.
Тот слегка приподнял уголки губ в мрачноватой усмешке:
-Я тоже не люблю убивать просто так. А где сейчас твой начальник?Наверное спит в чистой, уютной постели, а тебя заставил работать до поздней ночи?
-Как бы не так, -неожиданно огрызнулся мальчишка, -этот сумасшедший готов до утра просидеть за своими вонючими колбами и ретортами!Сейчас он отправился в хранилище за старинными книгами и кое-какими амулетами, и совсем скоро будет здесь!

— Хранилище?И что же там еще есть, кроме пыльных старинных книг?-с проснувшимся интересом спросил зеленоглазый. -Или тебя и на порог не пускали?
-Ну, пару раз я там побывал, -важно ответил Матиас, -но ничего особо интересного не увидел. Пыльные книги, амулеты из костей, сушеные мумии каких-то древних уродцев. .
К тому же брат Иеремия строго запретил к чему либо прикасаться. Похоже там кругом полно ловушек, о которых не знает никто, кроме епископа!
-Ты же расскажешь нам, как добраться в это хранилище!-черноволосый монстр доброжелательно улыбнулся, вид острых зубов снова заставил парнишку вздрогнуть.
-К-конечно, р-раскажу, — слегка заикаясь, закивал Матиас, -только вот ключ от хранилища у алхимика.
Вдруг младший оборотень сердито прошипел:
-Тише, помолчите хоть чуть-чуть!

Чуткий волчий слух издалека уловил звук приближающихся к двери шагов. Клодия бесшумно отодвинула засов. Через миг дверь отворилась, и брат Иеремия с тяжелой книгой в кожаном переплете застыл на пороге, изумленно пялясь на непрошенных гостей.

Но сильные руки быстро втащили его внутрь, в спину больно уткнулось острие меча:
-Только не вздумай звать на помощь!
Алхимик испуганно озирался вокруг:
-Да кто же вы такие, что вам надо от бедного монаха?
Увидев барона фон Шлотерштайна, он тут же отступил назад, чуть не напоровшись на меч Терна.
-Ты!Неужели ты жив, епископ утверждал, что ты уже покойник!
Рюдигер равнодушно пожал плечами:
-Ну ты же знаешь, живая кровь исцеляет наши раны, тем более кровь врага. .
Он приблизился к брату Иеремии на пару шагов, и тот мелко затрясся от страха, побледнев не хуже вампира.
-Пожалуйста не надо, я уже стар и болен, вряд ли тебе понравится моя кровь !
-Ради всего святого, замолчи, а то меня сейчас стошнит, -Рюдигер брезгливо сморщил нос, — никто не собирается травится твоей гнилой кровью!Больше всего мне хочется просто свернуть тебе шею!Но если ты дашь нам ключ от хранилища, то так и быть, я сделаю вид, что не узнал тебя!

Перепуганный до полусмерти алхимик тут же снял с шеи трясущимися руками болтавшийся на веревке ключ. Выполненный из блестящего, не подверженного коррозии металла стержень с поперечными зарубками меньше всего напоминал ключ. Рюдигер передал его жене. Лиза растерянно повертела его в руках, затем повесила по примеру монаха себе на шею.

Связывая алхимика по рукам и ногам, Яромир с усмешкой посмотрел на барона фон Шлотерштайна:
-А ты можешь быть иногда ужасно убедительным!Если бы я не знал тебя, то поверил бы каждому слову. Этот старый хрыч тоже купился!
-Но я вовсе не шутил, когда говорил, что хочу свернуть ему шею, -спокойно ответил вампир, -После близкого знакомства с инквизицией мне стало труднее следовать некоторым христианским заповедям, например, прощать своих врагов.
Яромир вздохнул:
-Все же ты сумел преодолеть искушение, а вот я бы точно прикончил чернокнижника на месте.

Матиас провел их черным ходом, ведущим через кладовые на кухню. Проходя мимо бочек с вином, кувшинов с маслом, копченых окороков и головок сыра, алданцы грустно вздыхали. Марек не удержался и отхватил ножом хороший кусок окорока. Он великодушно поделился своей добычей с Терном. Когда взбешенный Яромир пригрозил им кулаком, Марек предложил и ему подкрепиться. К возмущению Яра его голодный желудок был полностью согласен с наглыми нарушителями дисциплины. Сдержав рвущиеся наружу проклятья, он молча взял мясо и принялся жевать. Клодия сверкнула в темноте глазами и нежно шепнула ему на ухо:
-Милый, ты голоден, вот и злишься!Просто перекуси, и все пройдет!

Из кладовых они попали на кухню, где было пусто и темно. Еще недавно здесь готовили ужин для охраны, и воздух помещения насквозь пропитался разными вкусными запахами. Чарущие ароматы кружили голову, словно болотные огоньки, и собрав всю силу воли, путешественники покинули опасное место.

Черный ход вывел их на большую ровную площадку. Она заканчивалась широкими ступенями перед вырубленной в стене аркой. В эту арку, не нагибаясь, мог спокойно пройти высокий взрослый мужчина. С двух сторон от нее дремали опираясь на алебарды,
двое вооруженных до зубов, здоровенных охранников.
-Чтобы попасть в хранилище, надо пройти по вот этому коридору, -прошептал Матиас, -его охраняют днем и ночью. Не представляю, как вам это удастся!
Яромир резко ответил:
-А вот это уже не твоя забота!

Сбитые с ног и оглушенные Псы даже не успели проснутся. Марек поглядел на
круглые от страха глаза Матиаса и убрал приставленный к шее стражника нож. Вместе с братом они крепко связали пленников. Яромир одобрительно кивнул :
-Лишняя кровь нам ни к чему. Борислав, ты с Мареком и Терн остаетесь здесь, Ты за главного!Кстати, нашего провожатого лучше тоже связать!

Рюдигер первым шагнул под своды небольшого коридора, который заканчивался дубовой обитой железом дверью. От напряженного ожидания его руки слегка дрожали. За этой дверью они найдут наконец знаменитую священную реликвию, и о печальном просчете его деда можно будет спокойно забыть. Лиза понимала, что творится сейчас у мужа в душе, но сама не разделяла восторженного ожидания. Ее беспокойное сердце, сердце женщины, жены и матери, замирало от страха, остро ощущая притаившуюся в этом узком тоннеле опасность. Она крепко схватила Рюга за руку, не давая ему ступить и шага.

Он удивленно и слегка сердито взглянул на нее:
-Милая, что ты делаешь, ведь то, что мы ищем, уже совсем рядом!
Но Лиза загородила ему путь:
-Просто будь осторожнее, ради всего, что тебе дорого, не торопись!У меня такое чувство, что здесь каждый наш шаг может стать последним!
Яромир недовольно окрикнул их :
-Вы бы поторопились, пока все тихо!

Клодия попыталась его удержать, внезапно поняв, что опасения Лизы вовсе не случайны. Но Яр, не желая ее слушать, решительно шагнул вперед. Каменные плиты пола гулко отозвались на его шаги. Тут же прямо из стен коридора, там где одна плита подходила к другой, выскочили острые полукруглые лезвия. Огромные серпы держались на железных штырях и раскачивались, словно жуткие маятники, закрепленные в такой же щели между плитами на потолке. Они раскачивались все быстрее и быстрее. Клодия быстро дернула Яромира к себе. Они оказались на безопасном островке, спереди и сзади воздух рассекали острые, огромные, словно секиры великанов, смертоносные лезвия. Через пару шагов Рюдигер и Лиза замерли на другом пятачке, не решаясь пошевельнуться.

Постепенно маятники стали качаться все медленнее и медленнее, и наконец, скрылись в стенах коридора. Путь был свободен, но алданцы не решались сдвинуться с места. Наконец Рюдигер снял с пояса фляжку с водой и с размаха швырнул ее на пол. Все повторилось сначала. С противным скрипом пришли в движение страшные механизмы, постепенно ускоряя движение и со свистом рассекая воздух. Один из серпов рассек неуспевшую прошмыгнуть мимо крысу. Лезвие просвитело с такой скоростью, что обе половинки зверька еще дернулись пару раз перед смертью. Но затем неумолимые орудия смерти стали замедлять свой ход и наконец скрылись в стене.

Яромир, бледный как покойник, с трудом разжал непослушные губы и хрипло сказал:
-Наши шаги приводят эти штуки в движение!Хитрый механизм, но никакого колдовства.
Видно на Альбрехта работают лучшие мастера!
Клодия наконец отпустила мужа, в которого вцепилась железной хваткой, выдернув из-под удара серпа-маятника.
-Я бы эти кудесникам руки поотрывала за такое редкое мастерство!
Рюдигер, запрокинув голову, всмотрелся в черную щель на потолке.
-Вообще-то я плохо разбираюсь в подобных вещах. Даже часы на городской ратуше всегда приводили меня в восхищение!Как удается заставить работать все эти колесики, винтики, шестеренки – никогда не понимал!Но вот на счет того, как это сломать, у меня есть кое-какие мысли!

Лиза не успела спросить, что же он задумал, как ее муж, ступая легко и бесшумно, как могут только вампиры, перешагнул на следующую плиту. Он стоял прямо на том месте, где в любой момент могла пронестись «коса смерти». Вытащив из ножен свой «бастард», Рюдигер быстрым и точным движением метнул его в темное отверстие на потолке. Блестящий клинок надежно застрял среди деталей сложного механизма. Послышался жуткий скрежет, но полуторный меч был выкован Иоганном Кранцем на совесть. Особо прочный сплав, секрет которого крестный Рюга никому не открывал, пока успешно выдерживал давление огромных валов и шестеренок. Из стены медленно показалось лезвие серпа, но застыло на месте, слегка подрагивая.

Лиза, потеряв самообладание, втянула мужа назад, тут же набросившись на него с упреками:
-Ты что вытворяешь, я из-за тебя поседею раньше времени!
Не обращая внимания на поток сердитых слов, он нагнулся и быстро поцеловал ее в губы, pатем схватил за руку и потащил за собой:
-Быстрее вперед, не знаю, надолго ли хватит моего меча!
Они бросились бежать, Яромир и Клодия последовали их примеру. Когда последний, шес-
той маятник остался позади, они слегка отдышались. Лиза сменила гнев на милость, с восхищением взглянув на красного и растрепанного от быстрого бега мужа:
-Я всегда знала, что ты у меня не только ужасно смелый, но и ужасно умный!
Яромир рассмеялся:
-Неизвестно, останется ли здесь после нашего визита хоть что-то, не требующее починки!

Неоплаченный долг рыцаря

Ю. Друнина. Рыцарь непечального образа

Друг юности Алексея Каплера Сергей Юткевич вспоминает, как в 1928 году в Одессу приехал Бабель специально для того, чтобы послушать устные импровизированные рассказы молодого начинающего кинематографиста, которого тогда величали просто Алеша.

«Это было трогательно и забавно, а местами настолько смешно, что весь трясся, заливался беззвучным хохотом Бабель и, протирая запотевшие от смеха и слез свои очки в позолоченной оправе, требовал продолжения рассказов Каплера, неподдельно восхищаясь наблюдательностью и точностью характеристик и той сочностью языка, в которой кто-кто, а Бабель был самым сведущим и тонким знатоком», – пишет Юткевич. [1]

К этому времени у 24-летнего Алеши было уже некоторое актерское прошлое. Он играл в театре у режиссеров Козинцева и Трауберга, основавших ФЭКС – Фабрику эксцентричного актера. Исполнял, например, в «Женитьбе» Гоголя роль… Ната Пинкертона. А в мольеровском спектакле «Господин де Пурсоньяк» его герой катался по сцене на трехколесном велосипеде, и у него шел дым из ушей…

Довелось молодому Каплеру играть на площадях и танцевать в эстрадном театре с партнершей «Танго смерти»…

Когда Козинцев и Трауберг стали работать в кино, Каплер исполнял роль норвежского хулигана – «для смеха» ему затолкали в каждую ноздрю почти по пачке ваты.

В гоголевской «Шинели» играл эпизодическую– роль «значительного лица» – сие «событие» почему-то получило мировой резонанс. Но об этом ниже.

Однако сам Каплер довольно быстро понял, что не рожден актером.

Решил попробовать себя в режиссуре, тем более что его пригласил к себе ассистентом А. П. Довженко.

Стал профессиональным режиссером – поставил несколько короткометражек и даже одну полнометражную картину (не выпущенную, правда, на экран из-за «занепадництва», то есть по-русски – упадничества).

Однако он мечтал нести зрителю не чьи-то мысли, чьи-то чувства и взгляды, а свои собственные.

И Алексей Каплер стал кинодраматургом. Здесь его судьба сразу сложилась удачно. Уже первые фильмы «Три товарища» и «Шахтеры» сделали известным имя молодого сценариста. Поэтому его пригласили участвовать в закрытом правительственном конкурсе, возглавляемом «самим» Молотовым, конкурсе на лучшую пьесу или сценарий об Октябрьской революции. Сценарий Каплера «Восстание», переименованный впоследствии в «Ленин в Октябре», получил первую премию.

Жизнь заставила нас, людей с неокаменевшими мозгами, пересмотреть многое. Сталин по справедливости оценен как кровавый преступник.

Однако в то время, когда Сталин был «божеством», одно то, что Каплер писал не о нем, а о Владимире Ильиче, говорит об искренности и смелости драматурга.

Он был совершенно покорен тем образом Ленина, который открылся для него при изучении материалов об Октябрьской революции. И понял, что писать о революции – значит писать о Ленине.

Но как?… «Теперь, когда созданы десятки, если не сотни произведений об Ильиче, – рассказывает Каплер, – когда в столовке киностудии можно встретить сразу четырех „Лениных“, трудно представить, как мы были далеки даже от тени мысли, что В. И. Ленин может стать непосредственным участником кинематографического действия… Написать, как в обычном сценарии, „Ленин“, поставить двоеточие и начать излагать за Ленина то, что он говорит, казалось невозможным, кощунственным. И еще: как должен говорить Ленин? Каким языком? Проще всего, казалось бы, взглянуть в его сочинения. Но не мог же он общаться на языке статей, на языке книг. Значит, сочинять речь Ленина?…»

Не забудьте, что все эти мучительные размышления велись более пятидесяти лет назад…

Фильм имел громадный зрительский успех. Алексей Яковлевич объясняет это так: «Успех „Ленина в Октябре“, конечно же, основан более всего на том, что в Щукине зрители признали своего Ильича».

И даже сейчас, когда сомнению справедливо подвергается все и вся, образ первого Ильича продолжает покорять умной ироничностью и лукавой мудростью, Человечностью. В него веришь, его любишь, даже если кому-то эта любовь может показаться немодной…

Фильмы «Ленин в Октябре», а потом «Ленин в 1918 году» сделали Каплера из известного кинодраматурга – знаменитым. И это не была слава-однодневка.

Когда началась война, Алексей Каплер не пожелал присоединиться к коллегам, эвакуировавшимся в Алма-Ату. Отдав на Алма-Атинскую студию новый сценарий «Котовский» (тоже ставший известным фильмом), молодой драматург добился, чтобы его забросили военкором в партизанский край.

Результат – серия очерков в «Известиях» (вышедшая и отдельной книжкой «В тылу врага»), а главное – сценарий «Товарищ П», ставший одной из лучших картин о войне «Она защищает Родину» с незабываемой Верой Марецкой.

Далее Каплер полетел в осажденный Сталинград. Но перед этим в его судьбу вмешалось нечто неожиданное, переломавшее жизнь.

Чтобы рассказать об этом беспристрастно, воспользуюсь отрывками из книжки Светланы Аллилуевой «Двадцать писем другу»:

«Василий (брат Светланы. – Ю. Д.) привез Каплера к нам в Зубалово (одна из подмосковных дач Сталина. – Ю. Д.) в конце октября 1942 года…

Люся Каплер – как все его звали – был очень удивлен, что я что-то вообще понимаю, и был доволен, что мне не понравился американский боевик с герлс и чечеткой. Тогда он предложил показать мне «хорошие фильмы» по своему выбору, и в следующий раз привез к нам в Зубалово «Королеву Христину» с Гретой Гарбо. Я была совершенно потрясена тогда фильмом, а Люся был очень доволен мной… Мы вышли прогуляться вокруг дачи…

Вскоре были ноябрьские праздники. Приехало много народа… После шумного застолья начались танцы… «Что вы невеселая сегодня?» – спросил меня Люся, не задумываясь о том, что услышит в ответ. И тут я стала говорить обо всем – как мне скучно дома, как неинтересно с братом и с родственниками; о том, что сегодня десять лет со дня смерти мамы, а никто не помнит об этом и говорить об этом не с кем…

Крепкие нити протянулись между нами в этот вечер, – мы уже были не чужие, мы были друзья. Люся был удивлен, растроган.

…Ему предстояла поездка в Сталинград. В эти несколько дней мы старались видеться как можно чаще… Мы ходили в холодную военную Третьяковку… Потом ходили в театры. Тогда только что пошел «Фронт» Корнейчука, о котором Люся сказал, что «искусство там и не ночевало»… В просмотровом зале Комитета кинематографии на Гнездниковском Люся показал мне тогда «Белоснежку и семь гномов» Диснея и чудесный фильм «Молодой Линкольн».

Люся приносил мне книги: «Иметь и не иметь», «По ком звонит колокол» Хемингуэя, «Все люди – враги» Олдингтона…

Мы ходили вместе по улицам темной заснеженной военной Москвы… А за нами поодаль шествовал мой несчастный «дядька» Михаил Никитич Климов, совершенно обескураженный сложившейся ситуацией и тем, что Люся очень любезно с ним здоровался и давал прикурить.

Люся был для меня тогда самым умным, самым добрым и прекрасным человеком… Он раскрывал мне мир искусства – незнакомый, неизведанный. А он все не переставал удивляться мне, ему казалось необыкновенным, что я понимаю, слушаю, впитываю его слова…

Вскоре Люся улетел в Сталинград… В конце ноября, развернув «Правду», я прочла в ней статью спецкора А. Каплера – «Письмо лейтенанта Л. из Сталинграда».

Увидев это, я похолодела. Я представила себе, как мой отец разворачивает газету… Дело в том, что ему уже было доложено о моем странном, очень странном поведении. И он уже однажды намекнул мне очень недовольным тоном, что я веду себя недопустимо. Я оставила этот намек без внимания и продолжала вести себя так же, а теперь он, несомненно, прочтет эту статью, где все так понятно, – даже наше хождение в Третьяковку описано совершенно точно… И надо же было так закончить статью: «Из твоего окна видна зубчатая стена Кремля…» Боже мой, что теперь будет?!

Люся возвратился из Сталинграда под Новый, 1943 год. Вскоре мы встретились, и я его умоляла только об одном: больше не видеться и не звонить друг другу. Я чувствовала, что все это может кончиться ужасно…

Наконец, я первая не выдержала и позвонила ему. И все снова закрутилось…

Решили как-то образумить Люсю. Ему позвонил полковник Румянцев, ближайший помощник и правая рука генерала Власика… Румянцев дипломатично предложил Люсе уехать из Москвы в командировку куда-нибудь подальше. (По тем временам это был весьма гуманный жест. – Ю. Д.) Люся послал его к черту и повесил трубку…

3-го марта утром, когда я собиралась в школу, неожиданно домой приехал отец, что было совершенно необычно… Я никогда еще не видела отца таким… он задыхался от гнева, он едва мог говорить: «Где, где это все? – выговорил он, – где все эти письма твоего писателя?»

Нельзя передать, с каким презрением выговорил он слово «писатель».

«Мне все известно! Все твои телефонные разговоры… Твой Каплер – английский шпион, он арестован!» (…)

«А я люблю его!» – сказала, наконец, я, обретя дар речи. «Любишь?!» – выкрикнул отец с невыразимой злостью… – и я получила две пощечины – впервые в своей жизни… и он произнес грубые мужицкие слова – других слов он не находил… И, взглянув на меня, произнес то, что сразило меня наповал: «Ты бы посмотрела на себя – кому ты нужна?! У него кругом бабы, дура!» И ушел к себе в столовую…

Фразу о том, что «твой Каплер – английский шпион», я даже как-то не осознала сразу…

Как во сне, я вернулась из школы. «Зайди в столовую к папе», – сказали мне… Отец рвал и бросал в корзину мои письма и фотографии.

«Уж не могла себе русского найти!» То, что Каплер – еврей, раздражало его, кажется, больше всего.

Люся вскоре был выслан на север на пять лет».

Вот что рассказывает товарищ по несчастью, теперь владимирский литератор Павел Александрович Рачков. [2] «Алексея Яковлевича Каплера я встретил в Инте в мае 1950 года. Он отбывал уже второй срок… Меня этапировали в лагерь, поставляющий рабочую силу строящимся тогда шахтам № 11–12. Вскоре и Алексей Яковлевич оказался у нас. Было специальное распоряжение, запрещающее использовать Каплера на легких работах. После короткого инструктажа ему доверили управлять подъемной машиной на участке проходки отводов одиннадцатой шахты. А я работал на проходке в вертикальных стволах двенадцатой шахты, имевшей с одиннадцатой общую администрацию. Так что встречались мы с Алексеем Яковлевичем и на работе, и на нарах.

Рабочее место Каплера было в тесовом, продуваемом со всех сторон сарае. Человек, словно прикованный, сидел (в бушлате с номером на спине, на ногах кирзовые ботинки второго срока), держась за рычаги лебедки. Слева – фанерная табличка с расшифровкой сигналов, подаваемых из забоя. Нагрузив вагонетку или бадью породой, рабочий дергает за рукоятку троса, соединенного с молотком, который за спиной Каплера бьет по звонкой тарелке буфера. Лебедчик поднимает бадью из забоя. Иногда шахтеры сигналят: «Давай крепеж» или «В бадье человек». Все эти сигналы Алексей Яковлевич знал наизусть.

Рядом с ним – ни души. Перерыва на обед не бывает. Дается небольшая пауза, чтобы люди могли подкрепиться остатками пайки. Рабочий день у лебедчика, как и у тех, кто в забое, на два часа дольше, чем у шахтеров Донбасса. В месяц три выходных дня. Но это не значит, что в эти дни люди могли подольше поспать и Провести время в жилой зоне, как им хочется. У лагерного начальства на эти дни свои мероприятия. То шмон устроят, то инвентаризацию. Сгонят всех в одну секцию барака и начнут! Полетят с нар подушки, набитые комковатой ватой или перетертой стружкой, матрацы, мешочки с нехитрым зековским скарбом (расческа, нитки, пуговицы) – все поставят дыбом, перемешают, истопчут сапогами. Потом начинается личный обыск с раздеванием догола. И уж после этого начнут пускать по одному в разоренный дом».

Смерть Сталина освободила Каплера, отбывшего в лагерях Воркуты и Инты две пятилетки. Его выпустили одним из первых.

А через несколько месяцев судьба столкнула меня с Алексеем Яковлевичем, и мы не расставались уже до конца его жизни, оборвавшейся в 1979 году.

Аллилуева уехала за рубеж, но тень ее, как тень отца Гамлета, продолжала преследовать Каплера.

В западной прессе появилось сообщение, что некий американский режиссер решил поставить сенсационный фильм о «романе века». Сейчас же у нас чья-то мудрая голова решила, что теперь седовласого «Ромео» нельзя выпускать за границу – похитят!

А между тем Алексей Яковлевич уже много лет был вице-президентом Международной гильдии сценаристов и со свойственным ему темпераментом защищал в зарубежье интересы своих советских коллег.

Да и вообще это «табу» было глупо и унизительно…

И даже после кончины Каплера Светлана Иосифовна невольно бросала мрачную тень на его судьбу.

С большим трудом мне удалось «пробить» двухтомник сценариев, повестей, воспоминаний и публицистики Алексея Яковлевича [3] – ведь он и мертвым долго оставался персона нон грата. А общественность, в том числе и авторитетная комиссия по литературному наследию Каплера, решила ни во что не вмешиваться…

Но как раз тогда, когда вышел первый том, Аллилуева вдруг решила вернуться на родину.

Почему-то сие событие снова выбило из равновесия какого-то «бдящего» чиновника, и второй том Каплера решили было… не выпускать.

Опять хождение по мукам. К счастью, Светлана Иосифовна снова раздумала жить на родине.

Второй том вышел. Правда, об этом издании знают немногие – извещения о нем не было нигде. И все-таки двухтомник Каплера сразу же разошелся, стал библиографической редкостью. Но я забежала далеко вперед, пользуясь советом Марка Твена, на который ссылался Каплер: «Броди по жизни как вздумается. Говори о том, что интересует тебя в данную минуту, пиши о прошлом и о том, что тебе только что пришло в голову. Тогда ты столкнешь современность с тем, что было давным-давно».

Вернусь к далеким шестидесятым годам.

Когда Алексей Яковлевич стал появляться каждый месяц на телеэкране в роли ведущего «Кинопанорамы», популярность его превратилась в настоящее бедствие. Телефон сходил с ума, многочисленные поклонницы и поклонники, наивно уверовав во всемогущество своего кумира, звонили не только затем, чтобы объясниться в любви, но и с просьбами, а то и требованиями помочь в самых неожиданных коллизиях, вплоть до семейных неурядиц и бытовых сложностей.

В силу характера Алексей Яковлевич терпеливо выслушивал каждого и каждому пытался помочь, хотя собственные его дела – кинематографические, писательские, журналистские, общественные – горели синим пламенем: времени на них не оставалось.

Он приобрел магнитофонную приставку, которую подключал к телефону во время своего отсутствия. Человек, набравший номер Каплера, слышал его голос, записанный на пленку: «Говорит секретарь-автомат. Дома никого нет. Сообщите, пожалуйста, свое имя и свой телефон…» Алексей Яковлевич отзванивал каждому, кто правильно понимал его необыкновенную предупредительность. Но тогда такой «секретарь» был еще технической новинкой, знакомой далеко не всем. Поэтому некоторые абоненты сначала роняли трубку, а потом названивали еще и еще, разражаясь либо восторженными репликами («Во дает! Бросьте! Я же узнал ваш голос!»), либо истерикой («Издевайтесь, издевайтесь над инвалидом войны!»). Потом начинался густой, высококвалифицированный мат…

Да, Алексей Каплер, кинодраматург с мировым именем, этот жизнерадостный, ироничный и неотразимо обаятельный человек – мне не даст соврать многомиллионная телевизионная аудитория, – жил с постоянным комплексом вины, или, точнее, неоплаченного долга.

Долга перед студентами-вгиковцами, почему-то твердо уверенными, что «всемогущий мэтр» обязан «пробивать» их отнюдь не всегда гениальные сценарии, – даже когда, зажатый в тиски чудовищного цейтнота, он вынужден был отказаться от преподавательской работы.

Долга перед начинающими литераторами всех жанров, среди которых, к несчастью, преобладали графоманы, – природа, как известно, возмещает бездарность пробивной силой…

Он вообще испытывал постоянное чувство вины перед любыми неудачниками и старался – не всегда, правда, удачно – устроить их судьбы.

И перед всеми яркими, незаурядными людьми, часто встречавшимися ему на долгом жизненном пути, – считал себя обязанным написать о них, не дать кануть в Лету. Ведь и самые яркие личности забываются (на время или навсегда), если о них не напоминать…

Но если, с одной стороны, это гипертрофированное чувство долга порой просто мешало ему, отнимая дорогое время (а что такое Время, если не жизнь?), то, с другой стороны, именно оно было тем рычагом, той точкой опоры, благодаря которой Алексей Яковлевич завоевывал сердца современников.

Нельзя понять Каплера-драматурга, Каплера-публициста, Каплера-человека, несколько лет запросто заглядывавшего к нам в дом через голубое окошко телевизора, не учтя, что всегда и во всем его вело, как компас, обостренное чувство справедливости, прекрасное (хотя теперь старомодное) чувство рыцарства. Никуда не уйдешь от него в разговоре об этом художнике. Не случайно статью о нем я назвала «Рыцарь непечального образа».

В киноповести «Мечтатели» есть у Алексея Яковлевича одна сцена. К юному Алеше во сне является Дон-Кихот. Происходит такой диалог:

– Мы ведь в школе проходили ваш образ как отрицательный, – говорит Алеша.

– Да что ты? – удивляется Дон-Кихот. – За что же?

– Ну, за мельницу например.

– Разве я с нею плохо сражался?

– Нет, но надо, говорят, искать настоящих противников…

– Слушай, Алеша. На свете есть добро и зло, и зла еще очень много – не упускай никогда случая сразиться с ним, заступайся за слабых. Бросайся в бой, не задумываясь. Не боясь ничего, никого, никогда. Если враг в тысячу раз сильнее тебя – все равно бросайся в бой…

И Алексей Яковлевич никогда не упускал такого случая.

Читатели шестидесятых годов были взбудоражены фельетоном Каплера «Сапогом в душу», помещенным в «Литературной газете», вопреки угрозам печально известного Медунова, вставшего на защиту тогдашнего начальника сочинской милиции. Начальничек этот засадил свою дочь в сумасшедший дом только за то, что она полюбила простого шофера. А самого парнишку – в тюрьму…

После публикации этого необычного для тех времен фельетона на Каплера завели в милиции уголовное дело… Сам Хрущев, которому поднаторевшие в клевете «медуновцы» донесли, что «Литгазета» якобы защищает какого-то «забулдыгу-сифилитика», топал ногами.

(Алексей Яковлевич никогда не видел Никиту Сергеевича, поскольку не был зван на встречи с творческой интеллигенцией. Но считал высоким гражданским подвигом его речь на XX съезде, подвигом, за который прощал все то, что впоследствии окрестили «волюнтаризмом».)

За многих сражался Каплер и острым пером публициста, и острым словом в «Кинопанораме». Амплитуда его рыцарства была велика.

Так, он вступился за память Раисы Васильевой. Имя это ничего не говорит подавляющему большинству современных читателей. Но вот фильм «Подруги», наверное, знают все. Я приведу большой отрывок из письма Каплера в «Литературную Россию»:

«Кто не запомнил храбрую девочку Асю из фильма „Подруги“, – писал Алексей Яковлевич. – Милую „пуговку“, сыгранную Яниной Жеймо. Сколько благодарных слез пролито в залах кинотеатра, сколько задушевных писем послано и Л. Арнштаму – режиссеру фильма и „автору“ сценария? И только один человек не получал никогда благодарственных писем и ни разу не упоминается в статьях, рецензиях и книгах. Человек этот – автор повестей „Фабрично-заводские“ и „Первые комсомолки“, автор сценария «Подруги»– Раиса Родионовна Васильева. Арнштам был ее соавтором.

Книги Раисы Васильевой и фильм «Подруги» глубоко автобиографичны. Их автор – одна из первых комсомолок города Ленина, героиня гражданской войны, командир санитарного отряда, боец.

К тому времени, когда «Подруги» вышли на экран, Раиса Васильева трагически погибла (расстреляна по постановлению «тройки». – Ю. Д.). Имя ее было снято из титров фильма, о книгах, по которым писался сценарий, тоже не говорилось, и таким образом автором сценария остался Арнштам.

Раиса Васильева была посмертно полностью реабилитирована, но имя ее так и не восстанавливалось.

В дни 30-летнего юбилея «Подруг» мною был поднят вопрос о восстановлении имени Васильевой в титрах фильма. Простейшим путем для этого было бы формальное заявление Арнштама в Главкинопрокат. Такое заявление не поступило.

Через некоторое время писатели Ю. Герман и В. Кетлинская возбудили вопрос об этом через ленинградскую писательскую организацию, к коей принадлежала Раиса Васильева. В 1963 году в «Литгазете» было опубликовано открытое письмо, его подписали Маршак, Чуковский, Ю. Герман, В. Кетлинская и А. Любарская. Дали подписать письмо и Арнштаму.

Наконец, год назад, в одной из передач «Кинопанорамы», – продолжает Каплер, – я обратился в прокат и к «соратникам Васильевой по фильму» с призывом включить имя автора «Подруг» в титры фильма. Прокат ответил, что для изменения титров нужно иметь документальное основание. Таким основанием могло стать заявление того, кто числится единственным автором сценария. Однако и после двукратного выступления ЦТ заявлений не последовало.

К сожалению, по сегодняшний день единственным автором сценария является Арнштам…

Раисе Васильевой уже не нужна слава. Но отсутствие ее доброго писательского имени в созданном по ее повестям и сценарию фильме – безнравственно».

Так заканчивал давным-давно свое письмо в «Литературную Россию» Алексей Каплер…

Время не остановишь – ушли в мир иной все писатели, некогда вступившиеся за посмертно ограбленного человека.

Умер и Арнштам, но, увы, дело его живет. И в последнем энциклопедическом «Кинословаре» (1986) об этом режиссере написано так: «В 1936 году по своему (курсив мой. – Ю. Д.) сценарию поставил фильм „Подруги»». Мародерство продолжается…

Алексей Яковлевич стал беззаветным рыцарем Веры Холодной, светлая память которой была испачкана обывательской грязью. В романе Ю. Смолича «Рассвет над морем» и в пьесе Г. Плоткина «На рассвете» эта звезда экрана, трагически умершая в двадцать шесть лет, патриотка, отказавшаяся покинуть пылающую в огне гражданской войны родину, была выведена как… шпионка и проститутка.

В статье «Холодные глаза» Каплер вступился за двух беззащитных стариков, вышвырнутых из родного, полуразрушенного войной дома, которые, защищая свое достоинство, вырыли рядом землянку и стали там жить. После статьи в «Литературной газете» старикам был возвращен отнятый у них беззаконно домишко…

И обычно в этой нелегкой роли борца за справедливость Каплер оказывался вроде бы случайно.

Приехал, например, в Ульяновск для поисков необходимых материалов, а наткнулся на отвратительный, похабный, оскорбляющий честь какой-то незнакомой женщины пасквиль. Он был вывешен в застекленной витрине «Комсомольского прожектора» на Центральной улице города, с указанием точного адреса жертвы. Другой прочитал бы да и пошел по своим делам – своих-то забот у всякого хватает. А вот Алексей Яковлевич сразу же побежал в комитет комсомола, потом к несчастной, выставленной на всеобщее позорище семье жертвы вандализма, поговорил со множеством людей. В «Литгазете» появился гневный фельетон «Воспитание дегтем», снявший грязное пятно с имени оклеветанной женщины, отхлеставший по щекам виновных в этом моральном преступлении и помогший многим изверившимся душам поверить в торжество справедливости.

А произошло все случайно.

Но так ли уж случайно?

Ведь скольким, к примеру, рассказывала я об истории, происшедшей с героиней Великой Отечественной войны Екатериной Новиковой. (Про «гвардии Катюшу» в войну писали многие, в том числе Евгений Петров.)

У нее посреди толпы людей, сошедшей с дачной электрички, какой-то юный мерзавец пытался вырвать из рук сумочку. Несмотря на жестокие удары по раненной еще на фронте голове, «гвардии Катюша» сопротивлялась отчаянно, потому как в сумочке лежал партбилет…

Я рассказывала об этом многим, все ахали, сочувствовали Новиковой и возмущались равнодушием свидетелей неравного единоборства немолодой женщины с молодым подонком. Все. Но только Алексей Яковлевич поехал в госпиталь, куда угодила «гвардии Катюша». Долго и не единожды беседовал с ней, снова, как и в «сочинском деле», вступил в единоборство с милицией. Виновные были наказаны.

Так родился его «Случай в дачном поселке», тоже вызвавший бурю среди читателей семидесятых годов.

Громко прозвучавшие некогда острые и смелые выступления Алексея Каплера прошли жестокое испытание временем и продолжают волновать современных читателей. Они и не могут не волновать тех, у кого «сердца для чести живы». Не могут, потому что направлены против «отца всех пороков» – Равнодушия. Потому что утверждают главное, что сейчас вынесено народом на повестку дня, – чувство собственного достоинства, справедливость, человечность.

Нет, десять лет Инты и Воркуты не сломали Каплера. Он остался таким же «рыцарем непечального образа».

А было ему отпущено еще четверть века. Работал он как одержимый – не только творчески и на «Кинопанораме». Был одним из организаторов Союза кинематографистов СССР, вице-президентом Международной гильдии сценаристов, бессменным руководителем сценарного цеха, горячим защитником кинодраматургов.

Любил молодежь. Преподавая во ВГИКе и на Высших сценарных курсах, заступался за тех студентов, чья самобытность им же вменялась в вину.

И в годы безвременья своеобразие в искусстве пробивалось порой, как упрямая трава сквозь асфальт. Но ее чаще всего затаптывали. Если не встречался умный и сильный Садовник.

Приведу небольшой отрывок из воспоминаний Алексея Яковлевича.

«Дирекция Высших сценарных курсов прислала мне „дело“ одного из слушателей на предмет отчисления… Прежде чем подписать постановление, я стал читать непригодную работу… То была история молодого скульптора, который задумал создать образ „матери города“, а вместо этого лепил, по заказам вдов обывателей, надгробия, изображая „для интеллигентности“ покойных лавочников в пенсне или в шляпе… И кончается сценарий тем, что после очередной гулянки герой случайно забредал на кладбище и, удивленный, оглядывал свои „произведения“. – Моя персональная выставка! – горестно восклицал он, поняв, наконец, на что истратил жизнь и талант. Все это написано с поразительным грузинским своеобразием, с мягким добрым юмором. Молодого автора я взял к себе в мастерскую. и, благополучно закончив Высшие сценарные курсы, он стал ныне одним из самых талантливых и своеобразных сценаристов… Имя его – Резо Габриадзе».

Хорошо, что на пути талантливого юноши встретился настоящий «Садовник» (название одного из первых сценариев Каплера, сценария, ставшего впоследствии фильмом «Шахтеры»).

Я – не киновед. Моя задача – задача человека, которому выпало счастье в течение четверти века видеть, как появляются на свет «дети» этого художника – киноповести, киноновеллы, очерки, статьи, полемические заметки, – и теперь очень кратко попытаться рассказать об этом. «Если не я, то кто же?…»

На свете немало наивных людей, от чистого сердца стремящихся «подарить» художнику тот или иной сюжет, ту или иную тему.

Не понимают эти добрые люди одного: творчество – процесс неизмеримо сложный, далеко не всегда управляемый, не идущий «от головы», не всегда даже подчиняющийся желанию сердца.

Я бы сравнила его с процессом, ежегодно происходящим в природе, – когда с деревьев начинают осыпаться семена, миллиарды их стремятся пробиться в землю, прорасти в ней. Да и земля жаждет их принять в свое лоно. Но… не всегда может. То она суха и тверда, как асфальт, то превращена бесконечными дождями в жидкое плывущее месиво, то просто нет у нее места для новых «пришельцев»… Да мало ли причин, по которым, например, из густой тополиной метели лишь отдельным пушинкам удается стать зародышами новой жизни?

Так и душа художника. Сколько потрясающих сюжетов «порхает» вокруг него! Сколько кругом удивительных судеб и характеров, так и просящихся на полотно, то бишь бумагу! Но, увы, эта своенравная, неумолимая, часто мучающая своего «хозяина» пресловутая «творческая душа» тоже, как и матушка-земля, способна принять в себя лишь отдельные «пушинки» из тополиной метели сюжетов и тем…

Я постараюсь рассказать, как иногда происходил этот непостижимый процесс у Алексея Яковлевича.

Много лет назад, будучи проездом в Париже, я случайно купила на книжном развале скромно изданную книжку, озаглавленную «Вики».

Так в нашу жизнь, именно нашу, потому что Алексей Яковлевич тоже до глубины души был потрясен прочитанным, – вошла Вика Оболенская, урожденная Вера Макарова, москвичка, увезенная из России девятилетним ребенком, вышедшая в Париже замуж за князя Оболенского, одна из первых парижанок, вступившая в Сопротивление и казненная гестапо.

Теперь многие советские люди знают ее имя, – кроме ордена Почетного легиона, Военного креста с пальмами и медали Сопротивления Оболенская была награждена и нашим орденом Отечественной войны 1-й степени. Но тогда мы услышали о ней впервые.

«Семя» упало на благодатную почву.

И вот отрывок из предисловия Алексея Яковлевича к его киноповести «В русском Париже»: [4] «У нас обоих, естественно, явилась потребность, больше – необходимость написать об этой русской женщине, в которой слилась любовь к России с любовью к Франции, стальное мужество с женской нежностью и обаянием, умение вести светский разговор с умением героически молчать под пытками фашистов.

Каждый из нас по-своему выполнил эту задачу: Друнина в стихах и прозе, я – в той форме, которая мне более близка, – в киноповести…»

Но если в своих очерках [5] я писала об Оболенской строго документально, то Каплер не мог не прибегнуть к художественному домыслу. Это касается и «додуманных» им действующих лиц и самого действия.

Еще живы были близкие Вики – муж, родственники, товарищи по Сопротивлению. Нельзя даже было называть героиню ее настоящим именем – в киноповести она стала Софьей.

Но духовный облик этой Софьи передан с удивительной точностью и тонкостью – такой была Вика Оболенская. И киноповесть «В русском Париже» – обелиск на скромной могиле героической нашей соотечественницы.

Трагическая тема человека, потерявшего, а затем снова обретшего Родину, повторилась у Каплера в последней его, посмертно изданной повести об Александре Вертинском: «Шумят чужие города».

Алексей Яковлевич, конечно же, много раз перечитывал автобиографические записи Вертинского и все связанное с ним, беседовал с его вдовой Лидией Владимировной, но отнюдь не задавался целью стать биографом знаменитого русского шансонье. Каплеру важно было показать духовную биографию Вертинского, его сложный, мучительный и счастливый путь домой, путь к самому себе.

Никогда не забуду первого посещения Аджимушкайских каменоломен – одного из самых трагических мест на нашей многострадальной земле, оставшихся навсегда в истории Великой Отечественной. Весной сорок второго, когда немцы подошли к Керчи, в этих каменоломнях скрылись бойцы, прикрывавшие отход нашей армии и не успевшие переправиться череэ Таманский пролив. А вместе с ними и бегущие от врага мирные жители – женщины, дети, старики. И госпитали с огромным количеством раненых.

Все эти тысячи людей, не желая сдаваться в плен, погибли здесь – кто от взрывов и обвалов, кто от жажды, кто от голода, кто удушенный отравляющими газами, примененными фашистами.

Мы приехали в Аджимушкай, когда там еще не было никакого музея, никакого мемориала. Просто лежала перед нами мертвая, вся в глубоких воронках степь. А если хорошо присмотреться, можно было найти и несколько черных, похожих на громадные сусличные норы выходов из каменоломен.

Мы вползли в одну из таких «нор», рядом с которой валялась проржавевшая, проросшая жесткой травой каска. Темнота сразу поглотила бы нас, если б не припасенные заранее фонарики.

Повторяю – тогда здесь не было и намека на подземный музей. Согнувшись в три погибели, мы прошли несколько метров по этой ледяной могиле, бережно поднимая то полуистлевший башмак, то солдатский котелок или сумку от противогаза, то обломки детских игрушек.

Вначале, случалось, пели,

Шалили, во тьме мелькая,

Вы, звездочки подземелий,

Мне стало жутко в этом подземном лабиринте. И казалось, что не крылья потревоженных летучих мышей, а души мучеников касаются нас своими крылами.

Рассказывали, что, случалось, люди, заблудившись, бродили здесь неделями. И я с трудом уговорила Алексея Яковлевича вернуться наверх, чтобы прийти сюда уже с проводником.

Наверху, приучая глаза к солнечному свету, долго молчали. Потом Алексей Яковлевич тихо сказал: «Будет преступлением не написать про это».

И вот киноповесть – «Двое из двадцати миллионов».

Она очень своеобразно построена.

Не выдержав мольбы детей и раненых «пить, пить!», юная медсестра подземного гарнизона Маша взяла ведро, выбралась на поверхность и открыто пошла к колодцу, находящемуся под прицелом вражеского пулемета. Случилось чудо – пулеметчик пощадил девушку…

Кончилась война. Маша и ее любимый – «аджимушкаец» Сергей вместе вернулись домой. Началась мирная жизнь, с послевоенными трудностями, с радостями и печалями, победами и поражениями – обычная человеческая жизнь.

И вот уже на земле 9 мая 1975 года. Тридцатилетие Победы. За праздничным столом – Маша, теперь Мария Ивановна, детский врач, и вся ее большая семья.

«Вспыхивали за окном соцветия праздничных огней. Но вот все замерло и осталось неподвижным: повисли, не рассыпаясь, огни фейерверка, застыли сидящие за столом. И возникла цифра: 1942».

Каплер возвращает нас в войну, в тот день, который, оказывается, окончился для Маши совсем не так счастливо.

Снова появляется худющая девушка в старой, прокопченной гимнастерке – тень человека, девочка, что вышла с ведром из стонущего подземного ада. Но чуда на самом деле не случилось – фашистский снайпер не пощадил ее…

«Ручеек Машиной крови стекал по земле и соединялся с ручейком воды, вытекавшим из простреленного ведра…

Убили Машу Королеву. Задушенный отравляющими газами, умер в муках Сергей. Не были, не состоялись эти две жизни, как не состоялись жизни тысяч пленников Аджимушкая, как не состоялись двадцать миллионов жизней советских людей, погибших в борьбе с фашизмом…»

О многом заставляет задуматься эта трагедия. И учит – тонко, ненавязчиво, беспощадно – ненависти к тем, кто грозит превратить весь мир в ад Аджимушкая…

Не вдаваясь в детальное исследование художественных методов Алексея Каплера, не могу все же не привести одно его высказывание из статьи «Кухня характеров», высказывание, служащее, на мой взгляд, ключом ко всей его драматургии, ко всему его творчеству, «…самым существенным в работе над сценарием кажется мне вовсе не случай, но характер и поведение героев… Я действительно убежден в том, что придумать сюжет совсем не трудно – трудно создать подлинный, яркий, реалистический характер…» [6]

И в трагедиях и в комедиях (а их наберется и на еще один сборник – ведь многое писалось «в стол») чувствуется неповторимая личность Алексея Каплера: настоящую индивидуальность не спрячешь…

Он оставался самим собой и перед телекамерой, и в кругу друзей, и в кругу противников. Он никогда не бывал неискренним, просто не умел быть таким – ни в творчестве, ни в свете юпитеров, ни перед начальством. Одинаково держался и с вахтером, и с министром. Нет, с последним, пожалуй, чуточку независимее…

От него как бы исходили флюиды доброжелательства. И в этом, в частности, наверное, был секрет знаменитого «каплеровского обаяния».

Но Алексей Яковлевич, как я уже писала, вовсе не был этаким всепрощающим Иисусиком… Стоило лишь задеть его убеждения.

Мне придется сделать то, что именуют «небольшим экскурсом в историю». Начну его тоже с цитаты из статьи Каплера «Писатель и кино»: «Однажды, раскрыв „Историю киноискусства“ французского кинокритика Жоржа Садуля, я замер от изумления: оказывается, я попал в историю! Подумать только – во всемирной истории киноискусства даже моя фотография! Так и сказано под снимком: „Артисты Костричкин и Каплер в фильме „Шинель“ Козинцева и Трауберга (1926)“.

Действительно, был грех: лет около сорока тому назад я снялся в эпизоде «Шинели». И вот это-то и оказалось замеченным французским исследователем мирового кино.

Что касается написанных мною за тридцать лет сценариев, то они тоже не прошли мимо просвещенного внимания автора «Всеобщей истории кино». Правда, он «раздал» все мой сочинения режиссерам, и моя работа растворилась в «картинах Ромма», «картине Эрмлера» и т. д. Но это уже мелочи – зато я существую как исполнитель эпизода в картине 1926 года.

Книги Садуля не исключение. История кино – это история кинорежиссуры…» [7]

Как это ни странно для представителя творческой профессии, Алексей Яковлевич не был честолюбив. Но обостренное чувство справедливости побуждало этого неисправимого Дон-Кихота бросаться на ветряные мельницы – заступаться за свой, сценарный цех, пытаться дать восторжествовать хотя бы здравому смыслу.

В самом деле, как удивились бы люди, прочитав, например, о пьесе Горького только то, что это «спектакль Бабочкина».

Но в «киношном мире», горьковскую трилогию «Детство», «В людях», «Мои университеты» спокойно именуют «фильмами Донского», а чеховскую «Даму с собачкой» – «фильмом Хейфица».

И вот невеселое признание Каплера в статье с красноречивым заголовком «Проигранное сражение»: «Если бы переложить на сценарную работу все, что я написал и навыступал в защиту кинодраматургии, – получился бы у меня в активе еще добрый десяток сценариев… За время борьбы, которую вел, я, естественно, нажил среди режиссеров великое множество врагов. Один из них стал говорить, что мои выступления, в сущности, спор о том, кто важнее – папа или мама, хотя для рождения фильма, мол, нужны и отец-сценарист и мать-режиссер».

Так-то оно так, однако Каплер воевал только против «безотцовщины», против того, чтобы в графе «отец» стоял унизительный прочерк. И чтобы бедные «матери-одиночки», то бишь режиссеры, не «рожали», как дева Мария, при помощи «непорочного зачатия».

«Но вот что неизмеримо обидно, – продолжает Каплер, – меня публично не поддержали мои коллеги сценаристы. Нет. Они, конечно, звонили мне после каждого выступления, благодарили; нет, они при встречах горячо пожимали руку, говорили красивые слова, но никто из них не взялся за перо, чтобы поддержать борьбу за наше общее дело, никто никогда не выступил в поддержку этой борьбы… Ныне я должен признать, что очень сожалею о потраченном времени, о растраченной на эту борьбу энергии, ибо в результате все оказалось напрасным – сражение проиграно…» [8]

Но, «проиграв сражение», Алексей Каплер многое и выиграл. Перестав оглядываться на кинокамеру, стал настоящим, без скидок на «киноспецифику», прозаиком и драматургом, то есть писателем, не «работающим на режиссера», а таким, к произведениям которого – рано или поздно – режиссеры обращаются сами.

Надо сказать, что и первые его сценарии, в отличие от многих сценариев, хорошо читаются.

Остросюжетность, соединенная с масштабностью событий и психологической тонкостью, непринужденная интонация, умная, веселая ироничность, крепкий, мускулистый диалог, где реплики – как точная стремительная подача в теннисе. И, слава богу, никаких, конечно, рудиментов немого кино, вроде: «Кадр № 52. Крупный план. Глаза Марии. Кадр № 53. Крупный план. Глаза Павла. Кадр № 54. Общий план. Мария падает без чувств…»

Но все-таки, все-таки в первых сценариях Каплера пусть слабо, но чувствуется эта пресловутая оглядка на кинокамеру. Оно и понятно – сценарии пишутся для того, чтобы их ставить, часто на определенного режиссера, на определенных актеров.

Однако не случайно Алексей Каплер стал называть свои произведения киноповестями – чувствовал и понимал: им суждена и литературная жизнь. А потом и просто повестями.

Вот сборник повестей и новелл, созданный тогда, когда его автор вел неравный бой со своей страшной болезнью. Трудно поверить, что он был написан человеком на восьмом десятке лет. Книгу насквозь пронизывает веселое одесское солнце, дымные, пронзительные ветра гражданской войны, ненависть к нэпмановскому понятию счастья, боль Великой Отечественной. И неизменная любовь к тем – с открытым забралом…

Повести, новеллы населяют самобытные, яркие люди, люди сложных, одновременно и противоречивых и цельных характеров. Бывший конармеец Сажин. В порядке партийной дисциплины ему пришлось стать заведующим… артистической биржей труда – Посредрабисом. Он истово исполнял свою ненавистную работу и вдруг сорвался: в шикарном нэпмановском ресторане выскочил на эстраду и запел «Кавалерийскую»… Нескладный Робка Бойцов – «Лопушок», у которого «с раннего детства заявилось этакое неудобное свойство: надо не надо – говорить правду». Рыжая «шалава» Вика, вроде бы пустая и циничная, она кончила тем, что, потрясенная и раздавленная благородством презираемого ею Лопушка, ушла из жизни… Суховатая, ироничная, подчеркнуто самостоятельная преуспевающая молодая художница Саша – принципиально, чтобы «не лишать себя каких-то удобств, отказывается от привычек», не желала она связывать себя узами семейной жизни, а потом вдруг отчаянно, безоглядно влюбилась, и на самом гребне счастья пожертвовала своей жизнью во имя спасения других…

Увлекательная сама по себе, проза Алексея Каплера приобретает особую значительность и потому, что его герои «выписаны» обычно на ярком историческом фоне.

Так все приключения зава Посредрабисом Сажина, в том числе и дурацкая женитьба на портовой потаскушке с единственной целью ее перевоспитания, идут параллельно или пересекаются с великим событием в жизни Одессы, в жизни страны, в жизни всего кинематографического мира – съемками фильма «Броненосец Потемкин». И рассказывает о них свидетель этих исторических съемок, оказавшийся, по счастью, кинематографистом и писателем, оказавшийся Алексеем Каплером.

И вот что знаменательно. Не успевал Каплер напечатать в периодике повесть или рассказ, как к нему сразу же начинали свататься режиссеры. По-видимому, есть нечто в творчестве Каплера – напряженная динамика действия, четкость и яркость образов, – что наводит на мысль воплотить это «нечто» в наглядную, то есть кинематографическую форму.

Мне кажется, что Алексей Каплер просто не мог не мыслить образами. А образы всегда просятся на полотно: у художника – на холст, у кинематографиста – на экран.

При жизни Каплера «сватовство» режиссеров часто расстраивалось. Он был «разборчивой невестой». Теперь кое-что уже поставлено (правда, не слишком удачно), в любимой его Одессе идет съемка «Возвращение броненосца». А главное, те, кто сумел достать немногочисленные его книги с прозой и воспоминаниями, читают их запоем. «Рукописи не горят»…

Теперь – больной вопрос: как относился Каплер к «кремлевскому горцу»?

В своих воспоминаниях Алексей Яковлевич пишет, что «был под гипнозом всеобщего поклонения перед Сталиным». И даже лагеря не открыли глаза этому одному из умнейших людей эпохи. Да если бы только ему!

Два молодых террориста (обвинявшихся в том, что они готовили покушение на Сталина из комнаты, окна которой выходили во двор!), Ю. Дунский и В. Фрид, оказались в Инте в одном лагере с Каплером.

По этому же делу проходила и дочь наркома Лена Бубнова. Как рассказывают ее однодельцы, девушка твердила, что «зря не сажают», что «просто мы не все знаем». И это несмотря на расстрелянного отца…

Как трудно, наверное, было прозревать этой ослепленной душе! И если бы только ей одной!

Спрашиваю поэта Марка Соболя, отец которого, широко известный в свое время писатель Андрей Соболь, застрелился, не желая жить в постоянном страхе перед репрессиями, а сам он шестнадцатилетним пацаном «загремел» на 8 лет: «Там-то ты, конечно, все понял?» А в ответ слышу: «Все равно был уверен, что Сталин непогрешим. Религия есть религия».

Религия ли, массовый ли гипноз, массовый ли психоз.

Возьмем хотя бы громкие судебные процессы. Не стояли, что ли, у Колонного зала, где вершилась «антигражданская казнь» над лучшими людьми эпохи, разгневанные толпы с плакатами, требовавшими «злодеям» высшей меры? И не появились ли тогда статьи талантливейших наших писателей под кровожадными заголовками типа «К стенке!» или «Пощады нет!» Увы, из песни слова не выкинешь…

И не было, думаю, в истории такого сверхмощного взрыва всенародного отчаяния, как во время похорон врага народа номер один…

Обливается сердце кровью…

Наш родимый, наш дорогой!

Обхватив твое изголовье,

Плачет Родина над Тобой.

Бог ты мой, какой любовью и болью дышат эти строки Ольги Берггольц! А ведь написаны они женщиной, у которой был расстрелян муж – поэт Борис Корнилов, которую, беременную, так избивали на допросах в тюрьме, что она навсегда потеряла способность стать матерью.

На примере феномена Сталина я, атеистка, поняла, что верующие слепы и глухи к доводам рассудка.

Невольно вспоминаются мусульманские дети, идущие в бой перед взрослыми, прикрывая их от огня, – а в их ручонках зажаты пластмассовые ключи от рая.

Мы тоже были, как эти несчастные обманутые дети, спешащие в рай – коммунизм…

И – последнее, что мне хочется особо отметить. Будучи, как и все, потрясен, оглушен докладом Хрущева на XX съезде, Каплер все-таки имел мужество и здравый смысл не валить все на плечи одного человека – Сталина. Первой его фразой после прочтения этого зловещего документа была такая: «Каждый народ заслуживает свое правительство».

Шли застойные 70-е годы. Застойные-то они застойные, но вовсе не все молчали. И Каплер на «Кинопанораме» «позволял» себе не меньше, чем в публицистике, о чем я довольно подробно говорила выше. И становилось ему все труднее и труднее. С одной стороны – искренняя любовь зрителей. Недавно в «Правде» в статье «Профессионалы и дилетанты» Г. Масловский привел, как он пишет, «одно из свидетельств тех лет»: «При всей любви к кинематографу я не преувеличу, если скажу, что для многих зрителей этой передачи кино – лишь предлог для беседы и общения с Каплером. Если бы он говорил не о кинодебютах, а о дебютах литературных, о жизни вообще (что он, кстати, нередко и делает), он имел бы не меньший успех. Ибо кино – вещь великая, но есть нечто еще более необходимое современному человеку – познание человеческой души, пример личности, откровенный и искренний разговор на равных».

Это – с одной стороны. А с другой – как раз яркость личности меньше всего была нужна в то время начальству. И так как передача уже не шла прямо в эфир, а записывалась заранее, бдящее это начальство при помощи ножниц выхватывало из нее наиболее живые и острые куски. Да и много происходило такого, что Каплер считал просто преступлением, – например, систематически пропадал «весь драгоценнейший, невосстановимый материал, который должен бы храниться, как валюта» – это фраза из письма, которое Каплер вручил руководству ТВ в 1972 году. Заканчивалось оно так: «Относиться безразлично ко всему тому, о чем я написал, да еще к тому, о чем я не писал, я не умею. А продолжать в том же духе отказываюсь. Вот и давайте расстанемся. После последней передачи 24-го августа я считаю себя свободным». Представляю, как полезли глаза на лоб у председателя ТВ и радио Лапина от одного только тона письма, не говоря уже о содержании. Так с начальством тогда не разговаривали».

Попрощаться со зрителями Алексею Яковлевичу не дали, поэтому его неожиданное исчезновение с экрана вызвало дикие слухи. Как шутил он сам, наиболее благородный из них – скоропостижная кончина. А так – то ли «сел» за валютные операции, то ли «рванул» в чужие края…

Официально же вокруг имени человека, посмевшего хлопнуть дверью перед носом самого председателя, образовался заговор молчания. Имя это перестало упоминаться в прессе и эфире. Доходило до смешного: «вырезали», например, из телехроники каждого, кто имел несчастье попасть в кадр с этой «персона нон грата»… Конечно, сие делал не сам Лапин, а его «бдящие» подчиненные.

На подобном примере я наглядно поняла, что Сталину далеко не всегда нужно было беспокоиться лично, чтобы люди «исчезали из кадра»…

Умирал Алексей Яковлевич, как жил, – трудно и мужественно. Ни разу я не услыхала от него ни жалобы, ни упрека. Лежа под капельницей, работал над версткой сборника рассказов, выходящего в «Советском писателе». А верстку вышедшей чуть позже в «Советской России» книги публицистики и воспоминаний он уже не увидел…

По странной мистической случайности последними словами Алексея Каплера в его последней книге были такие: «Итак, дорогой мой читатель, настало время расстаться. Признаться, мне этого совсем не хочется, но, что делать, во всякой книге, как и во всякой жизни, есть не только начало, но и конец…»

Хорошо бы, конечно, показать теперь на телеэкране хоть одну каплеровскую «Кинопанораму». Тем более что его собеседниками были Шукшин и Дзаваттини, Кармен и Вивьен Ли, Шкловский, Ле Шануа, Кьюкор, Козинцев, генерал Родимцев… Я назвала только несколько имен из тех, кто тоже уже ушел от нас.

Но на телевидении, как мне сказали, не осталось ни одного сантиметра «каплеровской» пленки.

Так умеют у нас умерщвлять людей во второй раз…

Жизнь много раз проверяла Алексея Каплера. И сейчас как обжигающие документы эпохи читаются его партизанские очерки, опубликованные в войну.

Но есть у него и совсем другая военная проза. Проза, написанная, как говорится, «в стол», потому что и в слишком быстро промелькнувшую хрущевскую «оттепель», и в так называемую эпоху застоя Каплер не мог и думать о ее публикации.

Слишком сложна и необычна увиденная им в партизанском отряде ситуация: главный герой рассказа, уголовник Плинтухин, оказывается натурой тонкой и ранимой (что было так ненужно в страшной этой войне), а штабной старательный офицерик – сволочью.

Свои лагерные рассказы Каплер писал, конечно, тоже без расчета на публикацию – просто потому, что не мог не писать. А до времен гласности он, увы, не дожил…

Нельзя было, на мой взгляд, не включить в эту книгу и столь важную страницу жизни Алексея Яковлевича – телевизионную. Те, кто видел Каплера в роли ведущего, никогда его не забудут. Даже в годы безвременья у этого седого человека, как у одного из юных героев его рассказа, оставалось «неудобное свойство: надо не надо – говорить правду». И драться за нее.

Кто-то боялся Каплера и мертвым. Только в «Вечерней Москве» появилось извещение о его смерти, да и то время гражданской панихиды было указано там неверно…

Я похоронила Алексея Яковлевича на скромном кладбище в маленьком городке Старый Крым. С кладбища открывается вид на холмистую степь и петляющая дорога, с которой мы начинали наши многокилометровые походы по партизанским тропам, по горным – буковым и грабовым – дремучим лесам.

Иногда и сейчас мне кажется, что за поворотом вот-вот мелькнет родной силуэт…

Еще по теме: